Про психиатрию в CCCР (коротко)

Сказал себе я: брось писать, — Но руки сами просятся. Ох, мама моя родная, друзья любимые! Лежу в палате — косятся, Не сплю: боюсь — набросятся, — Ведь рядом — психи тихие, неизлечимые. Бывают психи разные — Не буйные, но грязные, — Их лечат, морят голодом, их санитары бьют. И вот что удивительно: Все ходят без смирительных И то, что мне приносится, все психи эти жрут. Куда там Достоевскому С «Записками» известными,- Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы! И рассказать бы Гоголю Про нашу жизнь убогую,- Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы. Вот это мука, — плюй на них! — Они же ведь, суки, буйные: Все норовят меня лизнуть, — ей-богу, нету сил! Вчера в палате номер семь Один свихнулся насовсем — Кричал: «Даешь Америку!» и санитаров бил. Я не желаю славы, и Пока я в полном здравии — Рассудок не померк еще, — и это впереди, — Вот главврачиха — женщина — Пусть тихо, но помешана, — Я говорю: «Сойду с ума!» — она мне: «Подожди!» Я жду, но чувствую — уже Хожу по лезвию ноже: Забыл алфавит, падежей припомнил только два… И я прошу моих друзья, Чтоб кто бы их бы ни был я, Забрать его, ему, меня отсюдова!

Владимир Высоцкий.

***


В целом, в современной психиатрии нет обоснований к применяемой системе категорий, даже классификации болезней психики. Так, на диагностическом симпозиуме в Ленинграде двадцать ведущих психиатров страны одному и тому же больному поставили двенадцать диагнозов.
Все психиатрические заболевания можно разделить на две группы: 1) псевдоопределенные, условно выделенные в самостоятельные формы из хаотического багажа фактов, накопленного за века; 2) истинные, с известной науке причиной и характерной динамикой. Если модель первых чисто риторическая, то вторые обоснованы конкретными научными открытиями, и модели их «демонстративны».

Основным методом психиатрического клинического исследования до сих пор остается субъективное наблюдение за испытуемым, за его поведением, речью, памятью и т.п. Наряду с этим используются опять же субъективные сведения об испытуемом, полученные от его окружающих, знакомых, родственников, официальные документы и прочее. Другие методы (лабораторные анализы, электроэнцефалографические исследования) имеют второстепенное значение.
Аморфность границ психической болезни не очень занимает практических врачей, так как лечение чаще определяется не диагнозом, а отдельными болезненными проявлениями.

В психиатрической теории нет общепризнанных эталонов «здоровья» и «болезни». Существует масса абстрактных концепций, от философских... до кибернетических, абсолютно непригодных для психиатрической практики. И все же ежедневная деятельность врача невозможна без применения пусть условного эталона здоровья. Поэтому в практической психиатрии пользуются условным эталоном психического здоровья, удобным, простым и понятным, т.н. эталоном «рантье, стригущего купоны». «Рантье» — это человек «невысокого интеллекта, буржуа по своим вкусам; скорее цивилизованный, чем культурный, не желающий рисковать..., довольствующийся невысоким, но прочным общественным положением («с высоты больно лететь»), не увлекающийся; лишенный способности к какому-либо творчеству, оплот любой власти; путеводным маяком ему в жизни служит инстинкт самосохранения. Жизнь его однообразна, но зато спокойна: он считает свой жизненный стиль единственно правильным, самым мудрым и безопасным в океане невзгод, рытвин и катаклизмов нашего существования.

Концепция «рантье» не является научной, в советской психиатрической литературе ее не упоминали вообще. А практические врачи, хотя и не всегда сознательно, пользуются ею в своей ежедневной деятельности; разумеется, не как жестким, раз и навсегда определенным эталоном.
Если рассуждать в контексте карательной психиатрии, то,  при аморфности категорий, при наличии множества «психиатрических научных школ» вполне возможно неправомерное расширение психиатрической компетенции. А в условиях «социального заказа», практикуемого тоталитарным режимом того или иного государства, границы психиатрической нормы определяются скорее сиюминутной необходимостью, нежели по научным и историческим мотивам (для сравнения : у «антипсихиатров»: психиатрия, выполняя заказ классового общества, всегда превращала революционеров в психопатов).
Использование в СССР в качестве карательной меры психиатрии зиждется на сознательном толковании инакомыслия (в известном смысле этого слова) как психиатрической проблемы. В монографии «Теория и практика судебно-психиатрической экспертизы»  циничный монстр - профессор  Даниил  Лунц утверждает, что любое противоправное деяние, именно в силу одной противоправности своей, подлежит психиатрическому анализу (чем не концепция «рантье»), обосновывая это тем, что в условиях социализма нет социальных причин для преступных действий. Капитализму Лунц оставляет преступность как явление, вытекающее из его социальной дисгармоничности.

Эскульпация, т.е. признание невменяемости инакомыслящих, в той или иной форме выражающих свое несогласие с отдельными моментами внутренней и внешней политики советского правительства, проводилась  целенаправленно. Для этого использовались, в основном, для психиатрических диагнозов: вялотекущая форма шизофрении и паранойяльное развитие личности. Остальные диагнозы почти не выставлялись, т.е. в них инакомыслие не вписывается даже теоретически .
Короче говоря, уже давно ни для кого не секрет, что в Советском Союзе злоупотребляли психиатрической медициной в плане борьбы с неугодными режиму людьми. Через неё прошли художник Михаил Шемякин, поэт Иосиф Бродский, позже ставший Нобелевским Лауреатом, писатель Владимир Буковский и ещё много тысяч умных и талантливых граждан той огромной страны, которым, в отличии от вышеперечисленных, так и не удалось вырваться из цепких лап лекарей-карателей и они попросту сгинули в застенках психиатрических тюрем...

Хотя например в случае того же Бродского, не все так однозначно. После получения премии для гениев  Макартура нью-йоркский журналист в телеинтервью просил Бродского рассказать о его пребывании в советской тюремной психиатрической больнице. Тот сказал примерно следующее: «Ничего страшного в советских психушках нет, во всяком случае, в той, где я сидел. Кормили прилично, с тюрьмой не сравнить. Можно было и книжки читать и радио слушать. Народ кругом интересный, особенно психи…». Хотя чуть позже, уже перед вручением Нобелевской премии он полностью изменил свои «показания». Ну это так, отступление.... Безусловно, карательная психиатрия имела место быть.


.....я в «годы застоя» немножечко посидел в тюрьме, немножечко — в спецпсихбольнице, где, в частности, узнал, что такое ЭСТ (электрошок), инсулиновые комы и двухчасовые избиения со скованными за спиной руками. Почему и вышел на свободу с длинным списком тяжелых хронических заболеваний. А в 1977-м меня чудом не расстреляли по обвинению в устройстве взрыва в Московском метро. И наверняка расстреляли бы (следователь Симоненков мне прямо говорил, что у них есть все доказательства и не хватает только моего признания), если бы внезапно не выяснилось, что у меня — редчайший случай! — было более чем железное, 300-процентное алиби: за две недели до взрыва я попал в клинику Института ревматизма и вышел оттуда только спустя две недели после взрыва; в клинике я ежеминутно был на глазах у трехсот свидетелей, да к тому же еще сам, без посторонней помощи, передвигаться почти не мог. В общем, типичный террорист.
Но мне лично, я полагаю, еще повезло. У моего товарища по подполью (такого же члена руководства нашей подпольной организации, как и я) Игоря Духанова, в отличие от меня, удалось в спецпсихбольнице спровоцировать настоящую шизофрению — и он так и пошел потом кочевать по психушкам (уже обычным, без всякой политики). У другого члена руководства нашей партии (а называлась наша организация громко — Неокоммунистическая партия Советского Союза, НКПСС) — Натальи Магнат — развилось тяжелое заболевание кишечника — болезнь Крона, Наташа перенесла две сложнейшие операции, у нее вырезали весь толстый кишечник, и в 1997 г., сорока двух лет от роду, Наташа умерла.....

- Александр Тарасов

Ведь как говорят : от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Советская действительность добавила в этот печальный перечень и психбольницу. В таком тоталитарном государстве «психушка» оказалась весьма удобным инструментом подавления инакомыслящих. Сегодня правда  о карательной психиатрии в СССР начинают говорить с некоторой долей снисхождения. Дело, мол, прошлое… И ещё проскальзывает такая мысль: психиатры, назначавшиеся в судебно-экспертную комиссию, понимали, что признать привлекаемого по политическим статьям здоровым – значит отправить его в зону к уголовникам на издевательство, изнурительный труд, поскольку в этих случаях ждать оправдательных приговоров не приходилось; так не лучше ли поместить его в психбольницу?  Звучит цинично. А ведь лиха беда начало…

Тут стоит понять простую вещь, что ключевое звено здесь – сам психиатр.
Другими словами, специалисты из соседних кабинетов, оборудованных рентгенами и томографами, можно сказать посмеиваются над психиатрами, которые при диагностике вынуждены почти полностью полагаться на слова психически больных (или не больных). Результат сего метода диагностики достаточно предсказуем — крайне «нестабильное» состояние психиатрии на фоне прогресса в других областях медицины. Т.е здесь много «воды».
Психиатр — это врач, большую часть времени проводящий в стенах психиатрического учреждения, среди душевнобольных. Он привык видеть страдания, буйства, самые неприятные извращения, горе. Его пациенты — безумцы-дети и безумцы-взрослые, женщины и мужчины. Поэтому само по себе желание человека выбрать именно эту профессию и успешно выдерживающего в психиатрии «испытательный срок» (для многих критический) предполагает некоторые первичные особенности личности. Годы ежедневного пребывания на этом «кладбище погибших рассудков» накладывают свой отпечаток на личность врача, необратимо меняют его.


Интересное определение разных типажей психиатров дают в своей самиздатовской работе «ПОСОБИЕ ПО ПСИХИАТРИИ ДЛЯ ИНАКОМЫСЛЯЩИХ» В.Буковский и С. Глузман :

Начинающий психиатр: искренне любит психиатрию, считает ее полноценной научной дисциплиной. Из-за недостатка жизненного и профессионального опыта и малого объема знаний усматривает психическую патологию там, где ее заведомо нет. Не понимает искусственности психиатрических концепций. Поэтому в работе легко внушаем, может искренне «выявить» у вас психическую патологию. В судебно-психиатрических экспертных комиссиях участия не принимает, неопасен, так как не он будет решать вашу судьбу.

Ученый: сохранил «юношескую» страсть к психиатрии, считает ее своим призванием. Для него психиатрия — научная дисциплина (хотя и с оговорками). Как правило, относит (или: «не относит») инакомыслие к психиатрической компетенции. Не любит участвовать в экспертизе невменяемости: «Я врач, а не следователь»... Достаточно трезв, чтобы понять конъюнктуру, но постарается «не пачкаться»: помогите ему своей правильной тактикой.

Диссертант: главная особенность: бессознательно расширяет границы заболевания, описываемого в диссертации. Убедите его своим поведением, что в качестве «материала» вы не подходите.

Вольтерьянец: умный, опытный человек и психиатр. Давно разочаровался в психиатрии как науке. Высокий интеллект, любит искусство, литературу, может помногу говорить о них. Социально инертен, т.к. не верит в успех каких-либо социальных преобразований (мудрость экклезиаста); не исключается внешняя общественная позиция по «курсу». Трусоват, циничен. Прекрасно понимает конъюнктуру, но даже под «давлением» признает вас психически здоровым, причем в силу своей трусости сделает это убедительно наглядно, чтобы снять с себя подозрение в «симпатиях» к вам; «чтобы комар носу не подточил».

Обыватель: интеллект и специальные знания не выше среднего. Себя считает умным и опытным врачом, а свой жизненный стиль — желательным эталоном для других. В рамках «общего курса» социально активен, хорошо развита приспособляемость к внешним условиям («социальная мимикрия»). Не понимает таких явлений, как сюрреалистическая живопись («разве лошади летают?»), современная поэзия («а где же рифмы?») и т.п. Искренне считает анормальной вашу социальную позицию, основные аргументы: «Ведь была квартира, семья, работа. Зачем же вы?» С этим современным «рантье» не рекомендуем говорить об абстрактных предметах, философии, физических теориях и т.п., о современном искусстве, — старайтесь оставаться на его уровне. Опасен, может выявить психическую патологию, легко поддается давлению свыше, себя всегда оправдает (в своих глазах) ссылкой на авторитеты, психиатрическую «школу».

Профессиональный палач: сознательно совершает эскульпацию психически здоровых людей. Обычно грамотный специалист. Поэтому единственная ваша возможность — не дать ему ни одного «симптома». В этом случае из своеобразного профессионального самоуважения может не захотеть пачкаться «явной липой».

***

Вообще история психиатрии – это отдельная тема (надо будет чуть позже ее развить). Особенно это касается истории психиатрии нового времени. У особо впечатлительных может и стресс случится, что неудивительно.

По сути все началось с Павлова. Приверженец теории Вундта, русский учёный Иван Павлов в своей лаборатории начал серию экспериментов с целью изучить методы изменения поведения животных. Правда, вместо этого он открыл существование условных рефлексов. Используя в исследованиях весьма садистские методы, Павлов достиг неплохих результатов и даже получил Нобелевскую премию за свои бесчеловечные опыты над собаками. Поэтому нравы, царившие в отечественных психиатрических клиниках, можно объяснить жалкими попытками повторить успех академика.
Американец Б. Ф. Скиннер пошёл чуть дальше — у него животные не только наказывались, но и поощрялись едой. Это позволило ему научить, к примеру, крысу бегать по лабиринту, или голубя играть в пинг-понг. Но это была обычная дрессировка, и уж совсем никак не воздействие на мозг, и тем более не обучение.
В 1920 году Манфред Шакел выдвинул теорию, что в мозгу существуют «вредные» и «полезные» клетки. Он вводил своим пациентам лошадиные дозы инсулина, что вызывало у них страшные конвульсии (вплоть до повреждения позвоночника). Данный метод поддержали более 70% существовавших клиник.
Позже вместо инсулина стали использовать метразол, оказывавший схожее действие. Больные теперь лежали по кроватям связанные и тряслись в конвульсиях. Тогда же был придуман и ещё один метод для уничтожения плохих клеток мозга — электрошок. Изобретателями его оказались два итальянских психиатра, побывавших на скотобойне и заметивших, что перед забоем свиней, чтобы те были спокойнее, к их вискам прикладывают электроды, подсоединённые к обычной розетке. После этого электрошок стали широко применять в «лечении». Разумеется, на раскрошенные зубы, сломанные позвоночники, вывихнутые суставы, сломанные кости и даже на повреждения внутренних органов никто не обращал внимания. Зато теперь психиатры смогли говорить о первых «успехах». С тех пор психически здоровым считается тихий, запуганный и жалкий недочеловек, поведением которого можно легко управлять. Главное — вернуть человека назад в социальный строй, пусть и в виде зомби.
Однако в 1848 году произошёл случай, послуживший рождению ещё одного метода «лечения»: при взрыве стальной стержень пробил голову некого Финеаса Гейджа, рабочего из Вермонта. Рабочий чудом выжил, но характер его сильно изменился. Спустя семьдесят лет португальский «лекарь» Эгаш Мониш решил достичь того же эффекта сходным методом. Так появилась лоботомия. Выглядело это так:  просверливался череп пациента, и в отверстие заливался чистый спирт, чтобы убить как можно больше клеток мозга рядом с раной.
Доктор Гордон Уолтер Фриман немного творчески доработал этот метод: зачем сверлить, если есть монтировка? Можно просто приподнять веко, загнать под глазное яблоко длинное шило и потыкать им пару раз (без анестезии, заметьте!), достигнув эффекта разрушения мозга, примерно как при лоботомии. Фриман разъезжал по штатам на своём пативене и делал свои «целебные» процедуры  направо и налево. Со временем, к сожалению, руки доктора стали дрожать, и в один прекрасный день один из пациентов умер прямо на операционном столе, за что этого «ученого»  лишили лицензии. Всего он провёл более 3500 операций, причём около четверти из них превращали человека в «овощ». Всего же лоботомию в течении 1940—1960 годов почувствовали на себе более миллиона больных.

***


Понятное дело, что психиатрия бывает разной. Бывает и «причесанно хорошей». Тут стоит в качестве примера привести два документальных фильма производства СССР, 1961 и 1964 г.г (для полноэкранного режима выходите на прямую ссылку – канал на youtube). Приятного просмотра.



***